Вячеслав Курицын

ТРИ ПОЧЕРКА (август)

"В школе (1944-1954) мы писали ручками со вставными перьями. Вспоминаются: официально рекомендованное перо № 86 (увековеченное в "Двенадцати стульях", где его гигантская модель оставляет след на спине Бендера); слегка нонкоформистская, с мягким, загнутым кверху кончиком, "лягушка".... Авторучки ("самописки") усиленно запрещались, как вредная для почерка роскошь", - вспоминает в своих "Мемуарных виньетках" (Нижний Новгород, СПБ, издание альманаха URBI) Александр Жолковский (род. 1937), калифорнийский профессор, видный лингвист и литературовед.
"Даже после достаточного распространения немарких шариковых ручек, вначале, правда, исключительно западного производства, нам в школе не позволяли пользоваться ими, полагая, что это приведет к тотальному ущербу нашего почерка", - подтверждает в романе "Живите в Москве" (изд-во "НЛО") Д.А.Пригов (род. 1940), поэт-концептуалист.
"Вместо запрещенной в первом классе авторучки пришлось пользоваться неудобной вставочкой, с которой чернила редко стекали в тетрадь", - родившийся в 1955-м герой глянцевой эпопеи "Ближний берег Нила" (СПБ, "Нева") Дмитрия Вересова пошел в школу уже в начале шестидесятых, но и тогда еще концепция авторучки, похабящей почерк, была в чести. Все три книги вышли летом, я прочел их подряд в течение месяца. Трудно было не углядеть в таком совпадении знака. Как минимум, знака, что надо написать о трех типах художественного сознания, воплотившегося в трех так странно соединившихся книжках.

Пригов: хаос

Дмитрий Александрович Пригов - по образованию скульптор-монументалист, слепивший по СССР немало крокодилов ген для детских площадок, после стал заниматься графикой, перформенсом (вой кикиморой под авангардную музыку на модных европейских и американских альтернативных сценах) и литературой. Самые знаменитый цикл его стихов посвящен Милицанеру, но еще более знаменито его творческое поведение: каждый день Д.А. обязательно пишет два стишка (сочинил уже более двадцати тысяч), рисует картинку и т.д.
"Живите в Москве" - книга, имеющая мемуарную основу. В частности, есть эпизод, разъясняющий, откуда в душе маленького Пригова завелся образ Милицанера (был конкретный служитель порядка, охранявший сберкассу рядом с домом будущего поэта и погибший в схватке с бандитами). Но меньше всего по этой книге можно судить о реальной Москве. Изо всякого воспоминания Пригов надувает монструозный мифологический пузырь. Падение бегуна во время традиционной весенней эстафеты по Садовому концу оборачивается сначала падением всех остальных бегунов, а потом и еще нескольких десятков тысяч человек, которые давят друг друга до смерти. И все Садовое заполнено мертвыми телами, которые разлагаются в течении нескольких месяцев. Большинство происшествий романа именно таковы: эпидемия, уносящая жизни двадцати миллионов москвичей, морские чудовища, заполоняющие столицу... Апокалипсис + гипербола.
В давнем интервью Пригов объяснял свою склонность к преувеличенному производству стихотворной руды советским катастрофическим сознанием. В двадцатом веке на территории России и ее окрестностей разверзлась метафизическая пропасть, вот и остается в панике забрасывать ее - хоть чем-нибудь. Такова же природа, например, советского производственного вала (если кто еще такое слово помнит) и прочей гигантомании. Перевести это сознание в художественную прозу, сделать из Москвы волшебную местность в духе "Ста лет одиночества", - задача неожиданная и интересная. Но больно уж однообразным и невнятным получился у Пригова текст, слишком бесхитростно эксплуатируется гипербола... Да и двадцатый век кончился; боюсь, читатель новейшего времени будет взирать на концептуально-катастрофический миф с удивлением и непониманием.

Вересов: род

Бабушка говорит по-французски и помнит членов Учредительного собрания. Мать - оперная звезда. Отец - военный летчик (Китай, Украина, Забайкалье - этапы большого пути). В Китае и родился Нил Баренцев, герой романа Дмитрия Вересова, пижон-студент, юноша, обдумывающий житье... Жена его, Линда, оказывается профессиональной аферисткой. Календарь русской жизни, приметы времени, Парк культуры с самолетом, выполняющим мертвую петлю, фарца на Невском...
Вересов пишет эпопеи. Одну (трехтомник про "Черного ворона") он уже написал, "Ближний берег Нила" - первый том новой. Героя своего автор сам сравнивает с Ханно Будденброком. Родовое сознание, роман воспитания. Семья - стержень, пронзающий толщу времен, вкруг которого вращается и художественный сюжет, и весь мир.
Весьма показательно, что жанр семейной саги становится стараниями питерских издателей фактом рынка (серия "Невы" для семейного чтения именуется "Огнями большого города"). Продаваться может не только боевик-детектив, но и история рода: наверное, это добрый знак. Только вот, наверное, не следует вести генеалогию Дмитрия Вересова от Томаса Манна и Голсуорси. Есть источники ближе: стилистически "Ближний берег" напоминает скорее бесконечные советские сибириады вроде "Вечного зова" или "Семьи Рубанюк". А есть еще ближе: латиноамериканские мыльные оперы. Именно телевизионное мыло ярче всего передает нынешнюю ситуацию с жанром семейной саги в искусстве и жанром родового поведения в жизни: личность, захваченная идеями индивидуализма, пытается освободиться из железных объятий семьи, но неловкими своими движениями нарушает экосистему. Автору приходится балансировать между современными веяниями и памятью жанра: так у Вересова Линда, втянувшая Нила в криминал, одновременно очень симпатична и сверхпорочна; оставить эту коллизию в подвешенном состоянии нельзя, а разрешить ее удается только смертью героини. Такова и реальность текущей русской жизни: глупо не уповать на род и семью (все таки традиционные опоры общества), но и глупо не замечать, что в наших условиях следование родовым инстинктам до сих пор оборачиваются страшной коммунальностью (что делают у Вересова, если в квартире - ну, советская планировка-перепланировка - нет ванной? ходят в баню? ан нет? имеют ключ от квартиры соседей...) и преступлениями на бытовой почве...

Жолковский: личность

Словно бы в прямой полемике с родовым сознанием Александр Жолковский называет институт брака устаревшим и особо гордится тем, что первым предложил ввести в русский язык понятие "прайвеси". "Мемуарные виньетки" - это сборник документальных заметок, которые Жолковский вел на протяжении долгих лет. За эти годы он сменил множество ипостасей: из специалиста по синтаксису сомали и машинному переводу, из автора мудреных, но математически точных лингвистических разборов , он превратился в постструктуралиста, прослеживающего весьма вольные интертекстуальные связи до самых дремучих африканских мифов; по ходу дела сочинил сборник околофилологических рассказов... Но при этом разнесенные во времени "мемуарные виньетки" кажутся единым, стилистически цельным текстом: в центре всегда интеллектуал-одиночка, делающий карьеру в априори чужом контексте и потому вынужденный четко и жестко отстаивать свое. "У меня гипертрофированное чувство собственности" заявляет автор, удивляя нас таким редким в отечественной литературе - гиперамериканским, я бы сказал, откровением. А признание, что во сне профессору часто снятся сцены воровства чужого имущества, которые он - как ревнитель собственности - всеми путями предотвращает, кажутся почти фантастикой: во фрейдистской вселенной воровать должен скорее субъект сна.
Этот опыт кажется чрезвычайно ценным - стране, выше крыши хлебнувшей хаоса бытовой коммунальности, пуще всего не хватает именно представления о неприкосновенности собственности и частного пространства. Увы, в качестве рецепта для масс он категорически не подходит: во-первых, о "прайвеси" в нашей стране можно хоть в каком-то приближении говорить лишь на территории центральных районов четырех-пяти крупных городов (в остальных местах за такое слово могут и в морду дать), а во-вторых - национальная экосистема ведь и впрямь во многом держится на коммунальной такой задушевности... Разрушить ее легче, чем построить новую...

И ОДНА ЦИТАТА О СПАСЕНИИ

Вместо морали, которая тут, разумеется, невозможна. Цитата из Бродского: "Человечество, по-видимому, спасти уже не удастся, но отдельного человека спасти всегда можно..."


Оглавление


СОВРЕМЕННАЯ РУССКАЯ ЛИТЕРАТУРА